Константин Богомолов

Диалог/ Динамика развития одного театрального режиссера

  • Диалог/ 18 апреля в 20-й раз раздадут «Золотые маски»; здесь в трех номинациях представлен «Идеальный муж» Константина Богомолова, вышедший год с небольшим назад. За этот год режиссеру Богомолову – с помощью еще одного хита, мхатовских же «Карамазовых» – удалось провести подрывную операцию против доминирующей эстетики и театральных традиций, увенчавшуюся полной победой над зрителями МХТ
    Богомолов
    После того как спектакль выпущен, вы проводите его настройку – ваши слова. В «Идеальном муже» за год что-то меняли?Спектакль после премьеры от тебя отделяется – ты можешь посмотреть на него более холодным взглядом, увидеть какие-то недочеты, что-то перестроить, отрезать, прибавить, более спокойно и цинично взглянуть на него. А если спектакль заделан хорошо, то он сам набирает ход и репетиции ему не требуются. В «Идеальном муже» ничего не менял. Каким он был год назад, ровно в таком виде и идет.Злободневность ваших спектаклей – не закладывает ли она одновременно определенный риск, что называется, «срока годности»?Не думаю. «Идеальный муж» воспринимается прекрасно – так же, как и год назад. А «Карамазовы» разве актуальны только здесь и сейчас? Пять лет назад не могли бы прозвучать? На самом деле это сильная обманка, что они актуальны. Существуют постоянные категории российской жизни, которые не теряют актуальности. А что касается «Идеального мужа», спектакль же не про политику. Он про эстетику, про эстетическое состояние общества. Политики – кот наплакал.Вы политическое и эстетическое разделяете?

    Строго говоря, это две отдельные темы: политическое и эстетическое состояние общества. Если политику можно исправить, то эстетическое состояние общества – это более глубокие проблемы, глубинные. Диагностировать политические проблемы не так сложно. Диагностировать эстетические проблемы сложнее. И опаснее, потому что вызывает большую ответную агрессию.
    Кроме того, вся эта актуальность посажена на плотную основу пародийного сюжета и способа нарратива. Люди приходят в театр и получают удовольствие вовсе не от того, что спектакль говорит о чем-то запретном. Они получают удовольствие от степени свободы, с которой он рассказывается. Что можно так монтировать сцены, что можно так их строить, что можно так играть. Что это не тот пыльный театр, в который они обычно ходят. Вот от чего они получают удовольствие.

    У меня даже в вопросах написано именно это слово – пыльный. Многих людей от театра отталкивало все, к чему применим этот эпитет, к чему должно испытывать пиетет и чему полагается служить. А вы привлекли в театр ту публику, которая из-за этого в театр не ходила. Какое сопротивление вы встречали на этом пути?

    В нем нет никакой злостности – есть привычки, штампы, которые ты медленно перебарываешь, с которыми медленно работаешь, и люди становятся свободнее. Вы производите впечатление человека, которого не может по-настоящему задеть чужое мнение. Чужое мнение либо подтверждает мое собственное – и тогда оно меня раздражает. Если я сам подозреваю какие-то ошибки и кто-то это подтверждает, то меня, как и любого человека, это раздражает. Не надо мне про это говорить, я и сам знаю. Так ведь? Либо, если это какое-то умное мнение, не осуждающее, просто интересная мысль, то и мне интересно пообщаться по этому поводу. Но сказать, что меня нервирует чужое мнение, не могу.

    То есть вэнити-серфингом в интернете вы не занимаетесь?

    Кто не занимается вэнити-серфингом в интернете? Все мы занимаемся этим! Конечно, мне приятно, когда хвалят. А когда ругают – ну что ж, у меня к этому иммунитет. Нельзя без этой шкуры жить в театральном мире. Я волнуюсь, только когда ругают артистов, у которых это может выбить почву из-под ног. Они более незащищенные люди. За них я могу вступиться, если ощущаю опасность от конкретного высказанного мнения.

    Можно ли сказать, что вы идете в чем-то на поводу у публики в части ожиданий относительно вас?

    Я не иду на поводу у публики. Я делаю спектакль, который должен собрать зал. Но при этом это должен быть мой спектакль. В нем должно быть нечто для меня интересное с точки зрения искусства. Я перед собой сознательно ставлю такую задачу. Мне интересно, возможно ли делать на 800-местный зал радикальный, сложный театр, который не будет проваливаться – куда не будет приходить сто человек и спектакль придется снимать из репертуара. Я уж не говорю о том, что не 100-местный, а 800-местный зал я приучаю к абсолютно другому типу театра. А это, между прочим, серьезная подмога тем, кто будет после меня.

  • б

    «Лед», который вы поставили в Варшаве, приезжает на «Золотую маску». Насколько в бытовом и психологическом плане различается работа в Москве и в Варшаве?

    Варшава – специфический город, с особой историей и атмосферой. Москва – родной город, я люблю Москву. Это моя энергетическая подпитка. Тут все знакомые, все родные. Конечно, здесь мне комфортнее. Но и там есть свои преимущества: ты от всего отделяешься, находишься в некоем вакууме и гораздо плотнее сосредотачиваешься на работе.

    Как спектакль приняли в Варшаве?

    Очень хорошо. Тоже раскололись, но это хорошо. Для них это достаточно радикальный эстетический эксперимент.

    У него есть возрастной ценз, насколько я понимаю, если вы ставили дословно?

    Да, 18+. В сорокинском тексте есть мат и откровенные сцены.

    На «Идеальном муже» во время смешной и довольно невинной песни на мотив «Снег кружится» на фразе «И верю я, что скоро мы всем дадим п…ы» зал неловко хихикает. Мне такая реакция показалась довольно ханжеской – жопа есть, а слова нет. Думаете, несколько лет назад реакция была бы такая же: стыдливое, жеманное хихиканье институтки?

    В театре была бы. Театр – это зона табу. Даже в телевизоре или в кино можно позволить себе больше, хотя размер аудиторий несопоставим. Но вот почему-то живой человек, со сцены произносящий табуированное слово, – это ах! Шок! Нарушение любых табу в театре наиболее болезненно, мне кажется.

    Видимо, да, эстетические клише разрушать сложнее, чем заниматься политической сатирой. Но разве не политическая ситуация ведет за собой формирование определенной массовой эстетики и катастрофы в ней?

    Мне так не кажется. Мне кажется, что это эстетическая катастрофа, наоборот, в больше степени ведет за собой политическую. Я думаю, что эстетика первична. Но я бы не называл нашу ситуацию эстетической катастрофой.

    А как?

    Просто сейчас такое состояние, такая стадия. Да, плохое состояние, не самое лучшее эстетическое состояние общества. Катастрофа же означает конец. А у нас пока болезнь, но не смерть. Это нельзя взять и исправить, время должно пройти. Язык, например, это же самоорганизующаяся структура, он живет по своим законам. Он подвержен какому-то влиянию – времени, исторических событий. Но он абсорбирует все эти исторические события, перемалывает их, как океан, в который сбрасывают мусор, и этот мусор в нем растворяется. То же и с эстетикой – это океан. В одно время говорят контейнерА, в другое – контЕйнеры, потом снова контейнерА. Это характерные циклические вещи.

    И сейчас, видимо, в массовой поп-культуре цикл контейнерОВ: больших бюджетов, но бесталанных произведений. На коленке, на одном задоре порой получается гораздо более талантливо. Деньги отнимают свободу творчества?

    Может, оно и неплохо, что так. Потому что потом появится поколение людей, которые скажут: да не будем мы так, мы лучше на коленке снова сделаем. И будет снова талантливо.

    Вы сейчас здесь, в МХТ, в каком качестве?

    Я восстанавливаю спектакль «Чайка».Честно говоря, мое желание – про этот период проблем забыть. У меня нет сейчас никаких сложных взаимоотношений с МХТ.

    Как вы считаете, художник и власть – они в каких отношениях должны находиться? (Долго молчит.)

    Находиться на дистанции. Параллельное существование. Художник так или иначе, в своей работе препарирует действительность, в том числе политическую и социальную реальность. Но взаимодействовать, на мой взгляд, художник с властью не должен.

    В своих спектаклях вы довольно безжалостны к церкви. Откуда, на ваш взгляд, взялся этот странный, уродливый гибрид из суеверий, предрассудков и извращенных представлений о христианстве в качестве «духовных скреп»?

    Государство всегда искало идеологические опоры и часто обращалось к церкви, а церковь была готова предоставить себя в качестве идеологической опоры государству. Но мне не кажется, что я безжалостен. Я говорю то, что мне кажется очевидным.

    Вы довольно фаталистично смотрите на то, что происходит в России…

    А что здесь сделаешь? Я не вижу никаких возможностей что-то исправить. Оно либо исправится само, либо не исправится, либо исправится, но не сейчас.

    Год назад вы так же считали?

    Наверное, год назад я думал по-другому, а сейчас думаю так. Мы находимся на том этапе развития, на котором находимся. И как бы нам ни хотелось находиться на другом этапе, это нереально. Совершенно очевидно, что нам предстоит долгий путь.

    Что-то вселяет в вас надежду?

    У меня нет безнадежного ощущения. Фатализм – это не безнадежность.

    Приходили мысли о том, чтобы… Уехать?

    Только если у меня не будет возможности работать здесь, если мне выставят запрет на профессию, тогда я уеду. — ОКСАНА БАУЛИНА