Олег Нестеров

Диалог/ Звуки музыки: 1960-е, несуществующее кино и надежды России

  • Диалог/ Весной филофонист Нестеров и его «Мегаполис» записали пластинку «Из жизни планет» – не альбом даже, а музыкальное посвящение неснятым фильмам 60-х, с полноценным концертом-спектаклем и удивительной по степени погружения базой – сценариями, историями о фильмах и людях. 

    port_49134-S1-0046_

    Саундтрек к несуществующим фильмам – это же абсолютно ваш жанр, поп-мистерия, если угодно. Почему именно 60-е? А не дендистский брежневизм, годы раннего Хуциева или, например, перестроечная революционная эстетика?

    Объяснение простое. 60-е – это суть моего детства. Дом и молодые родители. Дни, все подряд солнечные. Первые распробованные мной паленые записи «Битлз» в виде переписанных концертов. С тех самых пор из дома не ушла ни одна грампластинка. Мой отец снимал на восьмимиллиметровую кинокамеру все происходящее, поэтому личное время тех лет оставалось для меня зримо и ощутимо. Время, когда все у всех получалось – очень короткий был период. Моя, кстати, вторая книга должна быть про Москву именно тех лет, а именно про 1962-й (дебютный роман Нестерова «Юбка» вышел шесть лет назад. – Прим. Port). Cамый важный год, год пика. Ну а под конец того десятилетия, на исходе, ребенок-я превращался в юношу, цвета начинали затихать. Журнал «Юность» становился менее интересным, не в лучшую сторону менялась мода. Наступило какое-то уныние. Может быть, это было мое подростковое томление, грусть юноши, который не умеет знакомиться с девушками, но мне все же кажется, что это происходило в масштабах страны.

    Вы подчеркнули значение 62-го года. Почему вы так акцентируете? Не понятный космический 61-й или 66-й с процессом Синявского-Даниэля, а именно 62-й? Из-за публикации Солженицына?

    62-й – это пик свободы, нового советского понимания окружающего мира. Первый выпуск высших режиссерских и сценарных курсов, наше кино остро нуждалось в свежей крови – и получило ее. А вот уже в 1963-м эта история начала схлопываться. Взять на примере опять-таки кинематографическом: на «Мосфильме» разом было закрыто производство двенадцати картин. Вот что мне рассказывал Андрей Смирнов (актер театра и кино, режиссер, сценарист и драматург, сын писателя С.С. Смирнова. – Прим. Port): они, стало быть, сидят в курилке с киноребятами, настроение бодрое – все кругом согласно времени сплошь оптимисты. Ну и давай к оптимистам заходить информированные люди и сообщать: вот эта работа – все, та – все, ту – закрыли тоже. Оптимизма несколько поубавилось. А вообще рекомендую пролистать трехтомник Сергея Никитовича Хрущева, сына – там идет хроника 62-го и видны узловые места.

    На planetslife.ru, сайте, посвященном вашему проекту, чаще прочих фигурирует фамилия Г. Шпаликова. Какой именно Шпаликов вам близок: романтичный или поздний, тот, что уже вошел в пике?

    Поздний. Как сказал режиссер Соловьев, с историей про ужасы и прелести пьянства. Ближе, потому что он загадочней, он проиграл свой поединок со временем, а мне интересны такие люди. Там такой разбег. Массив сил и накала. И никакой надежды на то, что все будет и воплотится. Взгляд уже немного оттуда на всех нас.

    Шпаликов – это же очень про Москву. Вы испытываете к городу какие-то положительной окраски чувства или все осталось в прошлом?

    Был год, кажется, 2007-й. Я выхожу из магазина, кажется, «Республика». На Тверскую. Встал и за одно мгновение понял, что это не мой город, я его не люблю и ни одного набора нот здесь больше не сочиню. И если я хочу что-то делать, то должен отсюда исчезнуть. Так продолжалось долгое время, почти год. До кризиса. Как только рухнул рубль, сразу все почему-то наладилось. Даже водители научились пропускать пешеходов и друг дружку. Уровень вежливости тогда сильно зависел почему-то от курса рубля. И вы знаете, меня немного отпустило. После чего появился диск «Супертанго», мой предыдущий альбом, очень московский сюжетно. Я вновь научился взаимодействовать с нашим городом. Помогло и то, что живу я в той части Москвы, где самый большой липняк на территории Европы, это бывшие царские угодья Измайловского парка, слава богу, они на востоке Москвы и никто туда из лидеров города не смотрит. Я там могу гулять час утром и не встретить ни единой души. А это важно, живя в большом городе, иметь возможность перейти дорогу и отправиться на прогулку с собакой по тихому парку. Только ты и собака.

    Закрываетесь от мира, Олег?

    Я стал не очень-то публичным, я весьма рад тому, что в последние полтора года мне практически никто не звонит. Это такое счастье. То есть был какой-то переходный момент, я как-то отнекивался, отбрыкивался, звонков становилось все меньше и вот сейчас это меня начинает обходить. Я могу не выходить из дому, могу ехать по делам, сам определяя часы.

  • То есть Москва – тихая у вас и вас устраивающая.

    Кто бы что ни говорил, Москва по-прежнему место огромной силы и мирового масштаба, это заключается в количестве и качестве событий, в неких энергетических всплесках. А что касается меня, да, заработала какая-то анестезия. Попроще стало. Ну отдельно замечу: очень хорошо, что прошлое десятилетие кончилось, я до сих пор этому радуюсь.

    К слову о десятилетиях, давайте пробежимся по российским декадам. Начиная, ну например, с 30-х.

    30-е я бы разделил. До Съезда победителей (XVII съезд ВКП(б), 1934. – Прим. Port) и после, а именно после убийства Кирова, когда начались совсем зловещие годы. А до… Посмотрите кино Авраама Роома «Строгий юноша», увидите те годы во всей красе, все визуальное чудо мельниковского ДК имени Русакова, ДК «Каучук», «Симфония гудков» Арсения Авраамова (шумовой эмбиент, в котором предусмотрено применение пушечных и пистолетных выстрелов, заводских гудков, свиста пара и пр. – Прим. Port). Все эти штуковины по преимуществу были созданы в 20-х, однако развились и вышли на полную, так сказать, проектную мощность именно десятилетие спустя. Что касается 40-х годов – это трофейное кино, в первую очередь сила и энергия людей, которые вернулись с войны, общая иммунная система страны. Как же нужно было закалить иммунитет? Выражаясь словами Нассима Талеба, СССР в 40-е – это чистая «антихрупкость», то есть то, что не ломает, а, наоборот, делает сильнее. Что касается 50-х, то это для меня никакой не сталинский ампир и прочая величавость, это скучные для меня годы. До 56-го. После того года был дан настоящий старт новой эпохе, ушел страх и начался очень короткий период, о котором я уже говорил. С пиком в 62-м году. Это вот как раз такой момент, когда Москва могла бы превратиться в небесный Стокгольм, но не превратилась.

    port_000281900001_

    Небесный Стокгольм?

    По аналогии с небесным Иерусалимом (согласно христианской эсхатологии, небесный град, нисходящий на Землю в конце истории. – Прим. Port), только попроще и посевернее. Обозначим условно Стокгольмом. Отечественная человеческая энергия, в одночасье столь эффектно сконцентрированная и приложенная ко множеству сфер, породила и новое кино, и космическую программу, и даже кибернетику.Конец 50-х и ранние 60-е – это великое время, если вдуматься.В плане восстановления нашей человеческой породы. Знаете, я очень люблю историю со Шпеером, которая произошла с ним в казематах Шпандау. Сидит он не год и не два и всей душой ненавидит русскую охрану. То ли дело, когда французы или американцы с ним обращаются – вот это люди. Если же приходит русская охрана, то он понимает: все, не дадут ухаживать за цветами, ходить по двору, а Шпеер обожал погулять, прошел несколько раз вокруг Земли во время своей отсидки. И вот наступает начало 60-х, приходят новые русские солдаты и офицерский состав – Шпеер понимает, что это вообще другие люди. Узник Шпандау понял, сколько энергии новой появилось в стране и как она изменилась, он начинает с ними разговаривать, спорить, выдумывать что-то. И все эти америкашки и англичане для него сразу отходят на второй план. Далее. Что касается 70-х. Это время очень некрасивых вещей, да и людей тоже, в нашей стране. В мире они продолжали развиваться как-то и быть визуально убедительными, и в кино, и в музыке. Рок-музыканты красивые? Вполне. Актрисы? Весьма. И фильмы, и асексуальные героини, и непонятно какая советская мода. Вялость во всем и никчемность. Это государство – скверный театр, сказал о ГДР один философ, и эти слова вполне применимы к Советскому Союзу тех лет. 80-е были прямым продолжением предыдущей декады. Настоящие – они начались с середины тех лет. Начали появляться мощнейшие художественное объединения: чем больше давление системы, тем больше частицы взаимодействуют друг с другом. Поэтому, рискну утверждать, что не было в нашей стране такого взаимодействия между художниками, как во второй половине 80-х. Музыканты, поэты, художники, непрерывные коллаборации и удивительный продукт, кругом разлито ощущение, что вот-вот нечто начнет происходить. И это нечто новое действительно начинает происходить, и с каждым днем все больше и больше. Ты только встречаешься с друзьями и говоришь-говоришь-говоришь, мол, а ты слышал… Дальше – дикие годы. 90-е я даже не хочу комментировать. Ну что, все заново учились жить, изобретали правила, когда самыми состоятельными людьми вдруг становились самые молодые. И все такое прочее. Постреливали. Нулевые – продолжение. Как и дальше. Время низких потребностей, совсем.

    А дальше что нас ждет, Олег?

    Десятые не обойдут нас удивительными проектами, никак. Слишком долго не было художественного всплеска тут. На покой ни в коем случае нельзя сейчас уходить, время такое. — ИГОРЬ КОМПАНИЕЦ