Покрепче и покороче

Московская модная жизнь как карго-культ.

На книжном фестивале, прошедшем в начале лета в ЦДХ, мне довелось модерировать открытую дискуссию о креативном классе в России, в которой участвовали журналист Юрий Сапрыкин, публицист Игорь Мальцев и художник Арсений Жиляев. Предполагалось, что мы обсудим, насколько термин «креативный класс», придуманный 10 лет назад американским социологом Ричардом Флоридой и ставший популярным у нас только сейчас, подходит российской действительности.

Разговор зашел далеко, потому что публицист Игорь Мальцев особенно твердо стоял на позиции, что «на этой шестой части суши ничего не было и ничего не будет». Приведу один из фрагментов выступления Мальцева: «Я прожил в Южной Африке месяц-два, так там черное население, которое живет в бесконечных контейнерах, тоже очень креативное.

Оно подбирает пустые баночки из-под кока-колы, и, как у нас зеки вили из шнуров всякие поделки, они очень искусно вырезают из этих баночек фигурки носорогов и слонов – и продают. То, чем занимается так называемый «креативный класс» в России, – это поделки из пустых баночек кока-колы, которые придумали, спроектировали и выпустили в Америке и только разлили в России – причем плохо разлили. Они, показывая нам вырезанного слоника, говорят: «я, вот, креативный».

Последователи карго-культа (фото Roger Ressmeyer / Corbis)

Последователи карго-культа (фото Roger Ressmeyer / Corbis)

Сто пятьдесят лет назад герой романа Тургенева «Дым» Созонт Потугин, в уста которого, как считается, разочарованный автор вложил свои мысли, точно так же беспощадно сравнивал родину с Западом: «В наличности ничего нет, и Русь в целые десять веков ничего своего не выработала, ни в управлении, ни в суде, ни в науке, ни в искусстве, ни даже в ремесле…»

Карго-культ – хлесткая метафора в спорах русофобов с русофилами, удобная для обеих сторон, вероятно, потому, что обе эти позиции пунктиром сходятся в одной невидимой точке – апелляции к Западу как к арбитру в бесконечном споре.

Кажется, что стоит только снять с носа русофильские очки, и почти вся история России – от Петра Первого до путинского гламура, от остриженных боярских бород до пейнтбола на корпоративах и айпадов креативного класса – предстанет чередой сменявших друг друга карго-культов, как у меланезийских самолетопоклонников. Это зависит от того, с какой высоты и с какой оптикой смотреть. Особенно ретивые российские публицисты даже стремление к демократическим ценностям объявляют карго-культом – мол, сами по себе гражданские свободы, честные выборы, свобода прессы и сменяемость власти не дают экономического роста. Не надо припадать к ним как к святой иконе.

Как опять же было у Тургенева в «Дыме»: «Ругать-то мы его (Запад. – Прим. авт.) ругаем, а только его мнением и дорожим, то есть, в сущности, мнением парижских лоботрясов».

Если воспринимать «карго-культ» исключительно как метафору, то начинается смысловая путаница. Рассуждая поверхностно, карго-культ в нашей музыке – это и песни Бориса Гребенщикова, который в 1980-х спел «я беру свое там, где я вижу свое» и до сих пор копирует дилановские интонации, и англоязычные пляжные композиции группы Pompeya, которые как бы про «Пицунду», но записаны в Лос-Анджелесе.

И все же между заимствованиями у БГ и у Pompeya есть большая разница – и дело тут даже не в языке, на котором песни поются (хотя и в нем тоже, язык перемалывает реальность под себя). Дело в том, что на английском называется «sustainability», и (к вопросу о заимствованиях) у этого слова нет точной по смыслу замены в русском языке – способности к устойчивому и самодостаточному развитию. У песен БГ высокая «sustainability», что доказано 40-летней историей «Аквариума» и неугасимым влиянием лидера группы на умы, у Pompeya – пока не ясно, но перспектива есть. Но уж точно никакой «sustainability» нет у российского национального планшетника, проектируемого корпорацией РОСНАНО в ответ iPad-у, – вот это чистейший карго-культ, сделанный из сена и соломы.

Нет ничего плохого в том, чтобы осмысленно брать свое, там где видишь свое. Подбирать треки в иностранных блогах, там же отыскивать «айтемы» и подсматривать «луки» – главное, не забывать, зачем это делаешь.

Как говорил Потугин в «Дыме»:
«Вы только предлагайте пищу добрую, а народный желудок ее переварит по-своему; и со временем, когда организм окрепнет, он даст свой сок. Возьмите пример хоть с нашего языка. Петр Великий наводнил его тысячами чужеземных слов, голландских, французских, немецких: слова эти выражали понятия, с которыми нужно было познакомить русский народ; не мудрствуя и не церемонясь, Петр вливал эти слова целиком, ушатами, бочками в нашу утробу. Сперва – точно, вышло нечто чудовищное, а потом – началось именно то переваривание, о котором я вам докладывал. Понятия привились и усвоились; чужие формы постепенно испарились, язык в собственных недрах нашел, чем их заменить, – и теперь ваш покорный слуга, стилист весьма посредственный, берется перевести любую страницу из Гегеля… да-с, да-с, из Гегеля… не употребив ни одного неславянского слова».

Кстати о переводе, неплохо бы уже подобрать замену слову «sustainability». Покрепче и покороче.