За что?

Любовь к нашей родине. Что значат эти слова сегодня и сейчас? Пять неглупых людей в течение трех часов пытались найти ответ на этот вопрос.

Александр Баунов
Журналист, филолог, бывший дипломат. Автор книги «Wikileaks. Дипломатия с черного хода», да и просто блистательный формулировщик. Неслучайно его комментарии особо ценят журналисты, например BBC.
Андрей Болтенко
Главный режиссер Первого канала, личность в узких кругах легендарная. Режиссeр церемонии инаугурации президента РФ (Медведева) а также, по сути, создатель великолепной церемонии открытия зимних Олимпийских игр в Сочи.
Рита Митрофанова
Самая яркая звезда радио «Максимум» всех времен. Неунывающая ведущая (сейчас обретается на радио «Маяк» и в телевизионной системе), меломан каких поискать и просто до невероятия остроумная женщина.
Игорь Порошин
Мастер колкого словца, парадоксалист, модник, любитель спортивного зрелища и знаток футбольной игры. Сотрудничал с «ProСпорт», «Русская жизнь», Forbes, Sports.ru и пр.
Нигина Сайфуллаева
Молодой кинорежиссер (главный успех – «Как меня зовут») короткого и полного метра, сценарист, а также продюсер. Лучше нее в российском кино загадочную душу девочки-подростка сегодня не понимает никто.

Инструктаж механизаторов перед началом уборки. Колхоз «Родина», Ставрополье, 1974 год

Компаниец: За что мы любим родину?
Баунов: Я предал родину три дня назад. Перешел в Московский центр Карнеги работать за американские деньги. Поэтому мне сложно ответить на вопрос – все, что я скажу, будет восприниматься как позиция…
Порошин: Как позиция с фиксированной зарплатой! Что там у нас сегодня с рублем?
Баунов: Знаете, буквально третий день, а я уже ловлю себя на этих позорных мыслях. А какой был вопрос?
Компаниец: За что, собственно, родину, Россиюшку любите? Какие-то конкретные примеры, пожалуйста: березка во дворе, мох на родимой кочке в яслях.
Баунов: По поводу любви я бы ввел термин симбиоза. Насколько липочка любит свой грибок или мох любит свое дерево. Они как-то сосуществуют, но друг с другом общаются слабо.
Порошин: Саша только что важную вещь сказал о неком понижении градуса чувства. От эпически оперного до какого-то действительно из жизни насекомых. У каждого времени свой апокалипсис, и в каждом поколении свои певцы апокалипсиса. Некоторые говорят: мы живем в эпоху скончания времен. У меня есть ощущение, что я живу в эпоху какого-то раздробления и отмены древнего кода национальной идентификации, который существовал много тысячелетий. Я не буду говорить за Пакистан и Индостан, но что касается цивилизации северо-атлантическо-европейской, то, очевидно, этот код теряется. И по праздникам этой цивилизации можно понять, как именно он раздробляется. Мне кажется, что фактически осталось два легализованных праздника национальной идентификации. Первый – чемпионат мира по футболу, и только он, никакая Олимпиада, ничего кроме него. Второй – локальный европейский, который парадоксальным образом позиционируется и как праздник скабрезности, и как некая масленица, – «Евровидение».

Мужские наручные часы «Родина», 1957 год

Компаниец: Оно в Австралии в этом году, кажется. Что-то там было про Австралию.
Митрофанова: Вы с ума сошли! В Австрии. Я слежу за этой бодягой.
Порошин: С одной стороны, ты можешь нажать кнопку и проголосовать за своего. С другой – это же настоящий официальный праздник фриков; не меньшинств, так как я говорю об эстетическом вкусе, а именно праздник некого бесстыдства и похабства. Любые другие проявления национального сознания сегодня активно шельмуются, репрессируются.
Баунов: Возвращаясь к первоначальному вопросу – я бы хотел отменить слово «любовь» в навязываемом нам контексте. Не то чтобы отменить, но значение его что ли поменять. Вот у греков было, как знает всякий гуманитарный студент, четыре слова для «любви». Нужно выбрать самое подходящее к жизни буквально животно-биологической, на своей территории. Это не та любовь, когда ты с самого утра, как только просыпаешься, несешь свое внутреннее знамя на воображаемый рейхстаг. А если не несешь, то ты, в общем, не любишь. Но я сейчас говорю о чувстве естественного комфорта в своей среде.

Мы все немножко млекопитающие, но отличающиеся, условно говоря, языком. Так вот язык метит нашу территорию. Зайчику неприятно на территории другого зайчика находиться. В среде своего языка находиться невероятно приятно. И хотя я знаю их несколько – и один, довольно экзотический, новогреческий, мне почти как родной после пяти лет в Греции, – мне приятней быть здесь, чем в Афинах. Но с языком все непросто. Вот смотрите: есть родина в виде Москвы и есть родина в виде города Краснокаменска.

И есть между ними Севилья. Из того что я сказал про язык, следует, что и в Москве, и в Краснокаменске мне должно житься легче и удобней, чем в Севилье. Однако я понимаю, что это не так и что Москва в качестве основного места жизни мне, наверное, больше подходит, чем Севилья. С другой стороны, Севилья наверняка больше родина для меня, чем Краснокаменск в Читинской области. Я там жить не пробовал и не собираюсь, – и родины я не найду, несмотря на то, что у тех людей одинаковый со мной культурный код и они тоже знают, кто такой Штирлиц. А в той же Севилье я, боюсь, любителей Штирлица не найду.

Порошин: А я знаю, почему Александру Баунову комфортней и родственней в Севилье, чем в Краснокаменске. Это совсем недавняя история. Все дело в том, что Александр Баунов может по утрам, выпив прекрасного кофе, выйти в Севилью, неспешно ее обойти, затем вернуться к своему компьютеру, зайти в фейсбук, написать там текст на прекраснейшем русском языке и там же прочитать разные русские буквы, приятные и отвратительные ему, буквы, рождающие в нем какой-то душевный отзыв. Это и есть его родина. Севилья без фейсбука, без русского языка – изгнание. А с фейсбуком любой город мира – уже нет. И мы знаем тысячу примеров, когда люди, сидя в каких-нибудь совсем не русских городах, являются абсолютно русскими. Например, блогер Андрей Мальгин.

Митрофанова: Какой блогер?

Порошин: Мальгин. Абсолютно русский человек, искренне ненавидящий Россию. При этом патриот куда больший, чем я или Саша.

Баунов: Он вообще не отходит от русской повестки. Что доказывает, что есть люди, которые ежедневно несут свое внутреннее знамя на рейхстаг, а есть люди, которые…
Порошин: Срывают его!
Баунов: Они в ежедневном режиме несут крест своей принадлежности к этой стране и к этому народу. И еще хотят, чтобы этот крест был замечен. А если креста не замечают, они очень обижаются: как это так, вы недосточно цените мой крест, мою принадлежность к этому ужасному месту.
Митрофанова: А вот интересно, люди в других странах собираются так же, как мы сейчас, и обсуждают, за что они родину свою любят? Я вот не могу себе представить, чтобы в Тоскане так было.
Порошин: В Тоскане это эксцентрично бы выглядело. А вот в городе Ливорно, который формально находится в Тоскане, но при этом совсем не тосканский, портовый, немножко маргинальный, гопнический…

Cлева направо: Кострова-Аредова (продюсер беседы), Компаниец, Митрофанова

Компаниец: И прокоммунистический.
Порошин: Мы любим футбол с Игорем и знаем, что там портреты Сталина на трибунах. И людей не судят за это. Там возможны такие разговоры: за что я ненавижу Италию? За то, что Берлускони, или за то, что фашизм до сих пор не преодолен и прет изо всех щелей? В Америке сто процентов такие разговоры есть, в Нью-Йорке – точно.

Сайфуллаева: Я, наверное, единственная, кто здесь вообще не русская.

Порошин: Могли бы и не говорить. Мы бы это не подчеркивали.

Сайфуллаева: Я имею в виду, что русской крови во мне нет. Я была рождена в Таджикистане, в Душанбе, и приехала в Россию в возрасте восьми лет. Советского Союза, можно сказать, не застала и в школу ходила уже в джинсовой юбке, а не с каким ни галстуком. Этнически я себя ассоциирую с той страной, в которой была рождена, и постоянно к этому отсылаю и пытаюсь как раз прекрасное увидеть там. Хотя если сравнивать уровни жизни в России и в Таджикистане, то Москва – это Тоскана относительно Душанбе.

Баунов: Родина оказалась просто хорошей метафорой.

Сайфуллаева: Я задумываюсь порой о том, что моя семья, находящаяся там, радуется победам моим здесь и как бы присваивает их себе. То есть они считают, что я таджикский режиссер. И я рада, что могу представлять свою родину здесь. В то же время себя лично я ассоциирую исключительно с Россией, потому что все корни мои личные, не семейные – находятся здесь. Несмотря на шаткую обстановку, идеи куда-то там переезжать у меня нет. Я понимаю, что в Европе нет ограничений по сыру, но это не является причиной задуматься о еще одном переезде. И хотя я всегда, возвращаясь из Европы, привожу запрещенку, во мне это вызывает только смех. По крайней мере я стараюсь так к этому относиться. Видимо, меня держит какая-то любовь к этому месту. И она точно не связана с государством. Я как та самая лягушечка на мху, и мох этот меня удерживает здесь гораздо сильнее, чем какое-то глобальное ощущение страны.

Порошин: Я прошу прощения, но это прекрасная история про величие русского мира. Это как если бы Нигина родилась в Пенджабе, уехала бы в Лондон и стала бы там режиссером. Как тот парень турецкий, знаменитый, самый главный немецкий режиссер сейчас – Фатих Акин. История про величие русского мира, про мощь его центра, который Нигину позвал. И Таджикистан, естественно, дико радуется за Нигину. Эта история про мощь империи.

Болтенко: Русский мир – это глупость какая-то, если честно, которую придумали политологи, которые так и не поняли, что выпускают атомную бомбу без управления. Глупо вообще отношения с родиной как-то определять. Ты можешь ее не любить, как можешь не общаться какое-то время с отцом или с мамой, но в конце концов понимаешь, что это находится в тебе и остается с тобой навсегда. Это не значит, что нужно взять хоругви, кресты и, громко крикнув: «Русский мир!», идти на войну. Ты можешь жить в любой стране мира. Это может быть страна, не совпадающая с местом твоего рождения, но от этого ты не станешь кем-то другим. Сейчас это вообще все условно – сел на самолет и полетел в другую страну. Никто же не удивляется, что Кристофер Нолан в LA живет и снимает картины про «Бэтмена».

Порошин: Самый бездарный режиссер мира.

Болтенко: Неважно. Кроме него там живет, уверен, пара людей, которых вы уважаете. Они там живут, потому что там сердце мировой киноиндустрии. Но через полгода они могут сесть в самолет и пожить полгода во Франции. Но от этого они не станут французами. Вот это мне кажется важным. И вторая вещь. Поскольку я прошел через «Евровидение», упоминаемое вами, и через Олимпиаду, также вами упоминаемую, скажу, что это не точные примеры. «Евровидение» – это просто большой музыкальный фестиваль, который не имеет отношения к патриотизму никакого. Например, в Англии над ним все стебутся страшно. И голосуют не за, а против.

Порошин: В России не стебутся совсем.

Болтенко: Да тоже, наверное, стебутся, но относятся к нему все же серьезней, чем следовало бы. Ситуация такова, что сейчас по большому счету нет границ. Все существует в объединенном интернетом пространстве. И строго говоря, вопрос национальной идентификации отпадает. Я горд тем, что я русский, и хочу, чтобы мой сын тоже был русский. Потому что это круто. Даже если я буду жить в Америке, я все равно останусь русским, потому что, возвращаясь к первому пункту, нельзя не любить родину. Можно быть не согласным с политикой и мнением каких-то нанятых государством начальников, можно не любить то, что происходит сейчас в обществе. Нам еще сложнее любить родину, потому что здесь порою холодно, грязно, социально неудобно. В любой другой стране – ну в той, где тепло, – комфортней жить. В той же Америке вся жизнь построена так, что человек не тратит время на херню, а эффективно его проводит.

Баунов: А согласно некоторым современным европейским философам Америка только тем и занимается, что херней.

Болтенко: Так обычно говорят люди, рассуждающие об Америке сидя в России.

Баунов: Да нет, я же говорю – европейские философы.

24–25 сентября 1938 года советские летчицы Гризодубова, Осипенко и Раскова на самолете «Родина» (АНТ-37) совершили беспосадочный перелет из Москвы до поселка Керби на Дальнем Востоке, за 26 часов 29 минут преодолев 6450 км. Тем самым они установили мировой рекорд дальности полета для женщин

Болтенко: Мне кажется, в словосочетании «европейские философы» и заключен ответ. В действительности время в Америке тратится более эффективно, чем в Москве.
Баунов: Может, потому что у них отпуск две недели, а у нас двадцать восемь дней?

Болтенко: Там в шесть утра уже все на работе. Значительная часть церемонии открытия Олимпиады в Сочи была придумана в Нью-Йорке. Я встретился с колоссальным количеством людей и решил все вопросы в самый короткий срок. В Москве сегодня у меня было три встречи: две малоэффективные и одна приятная, как у нас сейчас с вами. Полдня я провел в пробках и ничего не решил. В Америке такое невозможно. Во-первых, потому что глупо, во-вторых, неправильно. Знаете, модная сейчас тема про то, что в этой стране… Да просто лень, неумение работать и массовое рассуждение в том числе, к сожалению, и про русский мир. И нет тут никаких особенных иллюзий – надо просто работать.

Компаниец: Вы делали открытие Олимпиады. В тот момент мы все родину очень любили. Какая была гордость!

Болтенко: Самое страшное, что вы любили в тот момент все то, что вы и так прекрасно знали. Там не было ничего нового. Не было написано ни одной оригинальной музыки, все художественные и литературные адреса тоже известны. За те три года, что я работал над Олимпиадой, я освежил в голове школьную программу, посмотрел кучу советских фильмов, постоянно слушал русскую классическую музыку. Для меня основной был вывод, когда я все это просмотрел, прослушал, пропустил через себя, что есть тысячи причин гордиться тем, что ты русский. Даже имея какое-то дополнительное гражданство, даже не живя в России. И все, что касается сиюминутной неурядицы – любишь или не любишь Путина, особенно в связи со страшной ситуацией на Украине, – не должно влиять на твои системообразующие отношения со страной, которая внутри тебя. Я люблю Россию. Но только не говорю об этом громко. Потому что иногда это выглядит как какой-то фашизм или идиотизм. Я люблю родину, даже несмотря на то, что в принципе хотел бы жить и работать там, где мне удобно.

Компаниец: А вам удобно здесь?

Болтенко: В России до недавнего времени можно было сделать совершенно невероятные вещи с пониманием того, что есть люди, которым это интересно.

Сайфуллаева: Я, конечно, навру, если скажу, что мне не хотелось бы попробовать с иностранной командой сделать фильм. Но у нас в этом смысле выбора нет. Более того, сейчас просто невозможно никуда поехать снимать – по экономическим причинам.

Болтенко: Но предложат вам завтра в LA снимать – и поедете. Но от этого не перестанете быть человеком, который родился в своей стране и который говорит по-русски. Мой приятель Денис Симачев однажды сказал очень правильную вещь. Он признался: «Я честно люблю школьную форму». Я-то свою сжег сразу после окончания школы, я ненавидел Советский Союз. Денис, когда про форму так сказал, имел в виду, что он не старается делать из себя человека западного, а просто любит то, что любит. Он говорил: «Я советский человек и люблю в себе все эти советские комплексы, и еще на этом деньги зарабатываю». А вот Дима Черняков, мой товарищ, во все свои работы ключевые, западные, такого русского зверя заносит. И это круто, потому что это отличает его от всех остальных. И Дима Черняков сейчас – самый популярный оперный режиссер в мире. Он поставил с большим успехом «Князя Игоря» в прошлом году. Я его встретил случайно, и он сказал, что расписан до 2020-го. Он сейчас реально самый дорогой, самый популярный режиссер в мире, и по каждой его работе можно безошибочно определить, что автор русский. Черняков в себе это культивирует. Но при этом самые крутые его работы, например «Китежград» («Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии» Н.А. Римского-Корсакова. – Прим. Port) – это дико модно, современно, ярко смотрится.

Митрофанова: Кого ты оправдываешь, Андрей?

Болтенко: Никого. Я вообще о другом. Вот, к примеру, Жора Цыпин – художник, с которым мы делали вместе Олимпиаду. Он с 1979 года живет в Нью-Йорке. Он американский гражданин. В Лондоне на Олимпиаде он вставал под американский гимн и не встал под русский. Однако до конца своей жизни он останется русским художником, потому что в каждой своей работе, даже на церемонии MTV, он все равно башню Татлина женит на статуе Свободы. И это правильно, потому что вообще-то быть русским – это не только приятно, но и выгодно, в творческом смысле. Мне кажется, что и Звягинцев тот же самый может, конечно, поехать в LA и снимать там по-голливудски, но тогда не будет у него такого успеха. Знаете, у меня есть история: давно, еще подростком, я попал на экскурсию по студии Burbank. И вот мы идем, проходим отсек, где стоят машины. И я вижу машины из «Танго и Кэш», который, как известно, снимал Кончаловский со Сталлоне в главной роли. Я говорю гиду: смотрите, вот же машины из «Танго и Кэш», который русский режиссер снимал. А гид такой: «Да? Чего-то не припомню». Идем дальше, и вдруг он останавливается и говорит: «А знаете, был у нас как-то режиссер русский – такая личность, просто феномен: и приятный, и талантливый, и с юмором, ну просто потрясающий». И всю дорогу он не мог вспомнить имя. А потом, прощаясь уже, сказал: «Ну он еще фильм снимал – Black Eyes». Я ему: «Так это ж ”Очи черные“! Никита Михалков!». Вот так-то. Когда играешь по их правилам, не сохраняя национальной идентификации, то теряешь для них интерес.

Митрофанова: Я родилась в 1970-м в Москве и училась в 4-й английской школе на Ленинском. Рано достаточно натолкнула меня судьба на изображение Биг-Бена, нарисованное черной гуашью. Больше всего в жизни я мечтала о том запретном мире. К нам приезжали американцы в 1985-м, но нас никуда не возили – не разрешено это тогда было. Но черт возьми! Как меня туда тянуло. Я слушала только группы Bee Gees и 10cc. Я умирала, но не понимала, для кого поют Эдуард Хиль и София Ротару, чувствовала мелодизм Раймонда Паулса в исполнение Пугачевой, но не знала, как найти себя во всем этом. Но вот прошли годы. Я поездила туда-сюда. У меня даже были бойфренды. К слову, римлянин был пять лет. Я смотрела на жизнь с двух сторон и разницы особой не замечала. Эмоциональные ощущения родины меня стали посещать только восемь лет назад, когда я родила ребенка, когда начались сложности с садиком, поликлиникой и всем этим. Вот тут-то я поняла, что пришло время делать выбор. Или вывод. И я заметалась, как Вицин между Бывалым и алкоголиком Балбесом. И осталась жить здесь. При этом стала страшно сентиментальной и чуткой к несправедливости. И во мне поселилось это внутреннее впечатление, что я не смогу ни на что повлиять и ничего исправить.

Баунов: А было стремление поменять?

Митрофанова: В отдельно взятом каком-то случае – да. Например, в очереди в регистратуру женской консультации. Или в каких-то немыслимых системах парковщиков или охранников, которые относятся к тебе, как будто ты отброс. А вчера я включила канал «Культура», а там дискуссия Игоря Волгина о Достоевском с тремя седовласыми старцами. Они этого Достоевского и так и эдак, и каждое его слово. Они меня загипнотизировали просто, хотя я понимала, что эта дискуссия интересна только им самим и их родственникам. А после вы мне позвонили и предложили обсудить любовь к родине. Конечно, я согласилась.

Сайфуллаева: Я заметила на себе такой психологический момент. Сейчас такое напряженное состояние у активной гражданской части общества: чувство оппозиции растет в тебе каждый день и появляется четкое представление, за что ты и против чего. Но в связи с фильмом («Как меня зовут» вышел в 2014 году и получил на «Кинотавре» специальный диплом жюри. – Прим. Port) я начала много ездить в европейские страны и города. Я всегда знала, что еду туда, где все настроены отрицательно, и всегда мне было немножко неудобно за то, что я еду в страну, где все знают, что мы агрессоры. Но через некоторое время их активная позиция против стала вызывать во мне чувство сопротивления. Один на один с собой я начала находить оправдания каким-то вещам, происходящим у нас в стране, и какие-то схожие примеры в историях других стран. Парадоксальным образом им удалось вызвать во мне какие-то оправдания родине. Это было интересно в себе заметить. Как ты заболеваешь, оказавшись в тылу врага – слово чудовищное, способное испортить любую речь, – квасным патриотизмом.
Баунов: Вот так и Гоголь, будучи в Италии, православие полюбил. Одной из черт любви к родине, обратной стороной которой есть стыд за родину и несение креста российского гражданства, является представление о том, что какие-то наши черты уникальны. В частности, постимперская ностальгия. У португальцев есть понятие «атлантическая цивилизация» – о том, что Португалия никакая на фиг не Европа, что португальцы построили атлантический мир по обе стороны великого океана и своим небольшим языком заразили полмира, и что давно пора оторваться от этой Европы и зажить собственной жизнью. В 1970-е особенно это было популярно. А есть писатель Жозе Сарамаго, который говорил, что Португалия – это историческая ошибка, что, собственно, в войне за какое-нибудь испанское наследство карта Иберийского полуострова могла разложиться иначе, и не было бы никакой Португалии, а была бы Каталония. Сарамаго предположил, что никакого смысла в существовании Португалии нет, и его, конечно, считали национал-предателем.

Порошин: Они яростно ностальгируют по этому поводу? Не могу себе яростного португальца представить.
Баунов: Сейчас уже нет. Но, в принципе, это есть в прошивке и в программном обеспечении каждого португальца. Про это вся великая португальская литература: мы часть Европы или мы великая атлантическая цивилизация? Про то, что мы народ – открыватель мира и нам тесно в Европе или что мы отсталая маленькая нация с великой историей?

Митрофанова: И у англичан тоже страдания?

Порошин: У них по-другому. Мягко говоря, там несколько иной масштаб страданий, несопоставимо больший и протяженный в веках. Мы все сейчас живем в англосаксонском мире. Мы можем сколько угодно это отрицать, но уже сам факт этого отрицания есть признание, что мы живем именно в нем. Поэтому я даже не посмею рассуждать о том, с какой драмой связана для англичан потеря их идеи всемирности. Они это гениально отыграли на своей Олимпиаде, когда устроили спектакль, в котором в очень точных образах было представлена история про то, что да, мы, конечно, покушались на весь мир и, может, где-то набедокурили, но во всяком случае у нас есть одно достоинство: мы умеем с улыбкой прощаться со своей историей. И теперь – королева английская! И откуда-то с вертолета она прилетает. Вот что такое Англия. И я хочу сказать, что не нам точно рассуждать о том, что чувствовали, построив цивилизацию в Индии и потеряв ее, англичане.

Баунов: Ну нет, почему. Мы вполне себе соперники. И даже дольше продержались лет на двадцать пять.

Порошин: Одно дело бока наращивать, другое – закидывать кораблики непонятно куда. Мосты там строить, новые города. Мне вот стыдно после прекрасной проповеди протестантских ценностей, с которой выступил Андрей, что не болтать надо и умствовать, а идти и прямо в эту секунду работать. Но я позволю себе заметить только одно: нам кажется, что любовь к родине была всегда, но в таком виде, в каком она теперь существует, ей всего двести лет. Ее изобрели романтики, романтизм как миросозерцание. Романтики, собственно, изобрели саму любовь как мы ее сегодня понимаем. А любовь к родине – это первый пункт европейского национализма сто пятьдесят лет назад. Именно тогда появились эти огромные европейские музеи с мотыгами, клинышками и обрывочками священных знамен.

Баунов: Собственно, немецкий романтизм и философия из-за их комплексов по отношению к сильной и единой Франции. Кстати, Германия тогда вела себя по отношению к Франции примерно так, как сейчас ведет себя по отношению к нам Украина, изобретающая прямо сейчас свою любовь к родине.

Cлева направо: Порошин, Баунов, Сайфуллаева, Болтенко

Порошин: Не надо лекции по истории – я проще хотел сказать. Та любовь к родине, которой сто пятьдесят лет, уже уходит из Европы, а мы все продолжаем ее переживать и пережевывать.

Болтенко: В Америке вешают флаги на домах.

Порошин: Особенно в нью-йоркских кафе! Особенно тот парень, который мне говорил: «52% за него проголосовали! – имея в виду Джорджа Буша. – Не хочу иметь никакого отношения к этой стране». Мне кажется, американцы сегодня невероятно русская, невероятно рефлексирующая нация, уставшая от своего имперского влияния и, подобно позднему Риму, обратившаяся к искусству. Американцы сейчас гораздо более совестливый народ, чем кто-либо. Как раньше говорили про русских: народ, может, не богатый, но совестливый. Все американские сериалы – о том, что государство мразь и готовит подкоп под человека, и маленький человек с ним борется.

Баунов: Сплошной «Левиафан».

Порошин: Только в тысячу раз лучше сделанный.

Болтенко: Можно любить страну и быть очень критичным по отношению к тому, что происходит в ней. Критицизм рождает справедливость. Понимаете, я всегда занимался вещами, которые должны были вызывать некое массовое внимание аудитории. И знаете, нет ничего хуже российской критики. И вообще сложно заслужить похвалу в своем отечестве. Вы знаете, что значит делать Олимпиаду? Три года ты делаешь нечто, о чем не можешь рассказать даже родителям. Три года – это целая жизнь. За это время устаревает не только идея – люди уходят из профессии! Было страшно, что мы делаем презентацию, которую никто не поймет. Страшно было, что все скажут: да вы что, охерели что ли, какая это Россия?

Порошин: Но пальнуло с другой стороны! С восточного фронта, с тыла.

Болтенко: Да. Все эти истории про сортиры с двумя унитазами и про то, что 50 миллиардов своровали, и про бродячих собак. Но прошла церемония – и поднялась волна опьяняющего патриотизма. И это было здорово и круто. Потом, правда, произошли все эти ужасные события, про которые даже не хочется говорить.

Сайфуллаева: Знаете, я недавно видела список лотов в Фонде кино – про то, каким фильмам будут выдавать финансирование; там исключительно историко-патриотическое кино и ничего больше. Ни одной человеческой темы! Сплошной Петр I, Крым в истории России, легенды спорта и «Русско-японская война – проигрыш или победа».

Порошин: Они хотят, чтобы «Брестскую крепость» снимали каждый год?

Сайфуллаева: Там порядка девяти лотов и нет ни одного, который бы не касался государства.

Болтенко: И как-то это все неталантливо.

Порошин: Китайцам, говорят, понравился – они его как «Годзиллу» смотрят.

Митрофанова: А вот у всех есть дети? У меня такой вопрос: как мы будем объяснять это чувство любви к родине своим детям. Дочь моя пока не задает таких вопросов – ей восемь, но я заранее понимаю, что не смогу ей объяснить, почему, например, «рендж-ровер» лучше наших «жигулей». Или почему «мерседес» лучше? Ведь Германия войну нам проиграла.

Порошин: У меня пацан маленький – не интересовался пока этой темой. А девчонки, наверное, и не спросят про это никогда.

Баунов: Зато они спросят, почему французская парфюмерия лучше нашей. Несмотря на то, что мы выиграли войну у Наполеона. Мы же Париж взяли. И как ты это объяснишь? Мне кажется, все эти разговоры возникают только по одной причине: нас насилуют любовью к родине. Говорят: любите, любите… А мы сильнее любить не умеем.


Ведущий: Игорь Компаниец, ст. редактор PORT
Продюсер: Наталья Кострова-Аредова