Пока ждет автомобиль

5000 знаков о немецкой автомашине, до понимания которой стоит дожить каждому содержательному и капитальному мужчине.

Много лет назад – в другой жизни, где были молодость, море и горы, – мы сидели в крымском летнем кафе, пережидая полуденный зной. И какая-то девушка, по-моему, ее звали Эсмеральда, а может, это я ее так назвал, спросила: а о чем мечтаете вы? Я посмотрел на нее, на Геннадия с Бобром, острый ряд кипарисов, за которыми шумело море, солнечный Симеиз, бутылку севастопольского шампанского во льду на бордовой скатерти, и сказал: все мои желания уже сбылись.

Прошло десять лет. Теперь у меня есть дом, собака, сад, который я посадил. Есть работы и банковский счет. И в Симеизе, кстати, я по-прежнему бываю, правда, уже не летом, а поздней осенью и ранней весной – когда там нет никого, зато в тени беседок, увитых глицинией, можно, по Баратынскому, «тень священную мне встретить». Но если бы меня спросили сейчас, о чем вы мечтаете, я бы ответил не задумываясь.

Мне не хватает «Гелендвагена».

То есть у меня есть, конечно, «Мерседес» передовой модели, я им очень доволен. Но это, как говорили в каком-то старом фильме, – уже кое-что, но не то, все равно не то. Нужен именно «Гелендваген».

Гелендваген (иллюстрация Кирилл Глущенко)

Гелендваген (иллюстрация Кирилл Глущенко)

Я понял это немедленно, как только оказался за рулем легендарного «куба на колесах», рожденного в австрийском Граце – городе, где рос Арнольд Шварценеггер. До этого, в молодости, я много раз ездил в «гелике» пассажиром – и машина с устаревшими формами и безумной ценой казалась мне странным оксюмороном, симбиозом «уазика» и «Нивы» по цене небольшого домика в том же Граце. Еще больше я удивлялся, когда друзья, владевшие «геликом», озвучивали мне цены, которые они тратят на его обслуживание и ремонт – ни в одну мало-мальски рациональную схему они не укладывались.

Но однажды мой друг с юных лет, адвокат, денди и большой озорник, наполовину чеченец, наполовину хохол, дал мне им порулить. Тут-то, пока мы катили по подмосковной осени вдоль канала Москвы, я все и понял.

Управлять «геликом» – невероятное ощущение. Скажу больше – это не имеет никакого отношения к езде на автомобиле вообще. Вы чувствуете себя Моисеем, перед которым раздвигается море. Подобный восторг всемогущества я могу сравнить лишь с работой отбойным молотком фирмы Makita – больше, пожалуй, ни с чем. Он не имеет отношения к миру людей – только вы, совершенный механизм и покоренная природа.

Это, конечно, ретро-история, мифология индустриальной поры – перекрытые плотинами реки, московское метро, летящая на Лондон ракета ФАУ-2, монтажники, устроившие завтрак на проклепанной балке Эмпайр Стейт Билдинг. «Гештальт рабочего», о котором писал в Der Arbeiter немецкий писатель Эрнст Юнгер: когда стальные мускулы и воля прорывают иллюзорное благополучие буржуа-филистера, как танковые армии Гудериана и фон Бока – заходят в подбрюшье линии Мажино.

Само рождение «Гелендвагена» – история очень в духе двадцатого века, непредставимая в наши дни. Напомню – концерн «Даймлер» придумал его в конце семидесятых по заказу иранского шаха Мохаммеда Реза Пехлеви, как внедорожник для иранской армии. Правда, за время, пока немцы совместно с австрийцами разрабатывали совершенный механизм для преодоления любых преград, в Тегеране все поменялось: к власти пришли аятоллы во главе с Хомейни, прогрессивный светский режим, которым восхищалась Европа, был погребен под гнетом исламского фундаментализма, а шах вместе с семьей и лучшими людьми общества бежал за границу. В честь этой истории французский шансонье Франсуа Молле-Йорис сочинил номер «Я хочу плакать, как Сурия», посвященный жене шаха. Песню мало кто помнит, а «Гелендваген» пережил и шаха, и Сурию, и Хомейни.

Бесноватым аятоллам «Гелендваген» был не нужен, и машина рисковала остаться непонятым курьезом – но постепенно его стали заказывать армии разных стран, а потом раскусили и обычные граждане. Вернее, не совсем обычные. Потому что «Гелендваген» любят не похожие на других человеческие экземпляры.

«У нас их покупают ровно сто в год – вот такие чудики, типа вас», – сказала мне однажды очаровательная Лена, сотрудница московского офиса «Даймлера», записанная в телефоне как Леди Бенц. Это – те, кому за сорок. Мужчины. Состоявшиеся – иным он просто не по карману. Те, кто предпочитает шуму и гаму медитативное одиночество. Но главное – те, кто родом и кровью из двадцатого века.

Мне много раз предлагали стать владельцем «Гелика» окольным путем. Адвокат предлагал свой за полцены. Невеста, гражданка объединенной Европы, – привезти из Германии, не меняя номеров. Но я отказывался – как сказал мой друг Эдик Дорожкин, когда отказал артисту Ливанову в покупке его трех соток над Москвой-рекой, «в мечту не входят со служебного входа».

Для этого придется много и лучше работать – но я согласен. Я должен купить его новый, зеленого цвета, и выехать из ворот «Мерседес-центра» на Ленинградке, поехать к Белорусскому, вдоль аллей, где возила меня под липами в коляске мама – мы жили тогда на Расковой – и сильно пахло печеньем с фабрики «Большевичка».

Потом свернуть на Пресню, прокатить мимо ненавистной школы, по любимым набережным, возле университета, где прошли лучшие годы юности, и устремиться прочь из Москвы на юг – к холмам и лесам Северского ополья – там дом, сосновый бор, усадьба масона Новикова, и у берез и сосен тихо бродит осень. Туда, где я увидел мир в первый раз и хотел бы увидеть его в последний.

«Москва окружает нас как лес. Мы пересекли его. Все остальное не имеет значения», – так заканчивается великий роман Юрия Трифонова «Время и место». «Гелендваген» – идеальная машина для леса. Поняли мою мысль?